Б. Г. Соколов Гипертекст истории






НазваниеБ. Г. Соколов Гипертекст истории
страница1/11
Дата публикации20.10.2013
Размер1.86 Mb.
ТипРеферат
top-bal.ru > История > Реферат
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


Б.Г.Соколов

Гипертекст истории

Содержание


Введение


8


Часть I

Истина в истории

13

Глава I

Две истории Прокопия Кесарийского

15
Глава II

Истина и история

28
Глава III

Со-бытие и событие в истории

22

Глава IV

Метафизика Истины

54
Глава V

Истина в истории

67

Часть II

История об истории.

73

Глава I

Вопросы об истории

75
Глава II

Время, когда существует история и

время, когда не существует истории

79
Глава III

«Взгляд» и эйдетика

90
Глава IV

История и истории

99
Глава V

Конец истории: история с конца Христианство

и историческая перспектива

120
Глава VI

Современное состояние

исторической размерности

138

Часть III

Гипертекст истории

155
Глава I

Тезис и задачи

157
Глава II

Конец: человека, конец эры книги.

Переход от модели знания к модели информации
159
Глава III

Информация, система мультимедиа в эпоху заката универсально исторического взгляда

168
Глава IV

Методология конца истории

179
Глава V

Пример гипертекстового построения истории

140

Предисловие


Кьеркегор как то сказал: «…ибо не стоит труда вспоминать о том прошлом, которое не способно стать настоящим»1. Если прошлое не способно стать действенно настоящим, хотя бы настоящим в нас, размышляющих о нем или о нем вспоминающих, если оно умерло окончательно и бесследно, то зачем тогда существует история, воскресающая давно минувшее, в чем тогда смысл существования исторического повествования? В воскресении забвения и ничто, которые мы вылавливаем в нас самих и человечестве? В чем тогда мы можем обнаружить смысл ставших в неуловимом настоящем бестелесными событий? Зачем мы удерживаем в нашем мыслительном горизонте и жизненной орбите события и мысли давно минувших дней, если не признаем еще до всяких научных рассуждений ценность прошлого: назидательную, пропедевтическую, научную или еще какую-нибудь? Вопросы, вопросы, слишком много вопросов… И… слишком много ответов.

Несмотря ни на что мы продолжаем вспоминать давно минувшее, соприкасаемся с ним и проживаем чужие судьбы, чужие мысли. Таков наш контакт с историей: прошлое, которое становится настоящим, и настоящее, которое, соприкоснувшись с давно ушедшим, хочется нам этого или не хочется, неумоли приобретает черты прошлого. Все это — наше переживание и сопереживание истории, которая связывает нас нитью (а может крепкой цепью?) не только с давно умершими людьми и давно исчезнувшими событиями, но и со всем человечеством, которое живет и которое уже ушло. Ибо если есть история, то всегда есть связь не только времен, но и человека и человечества. За «спиной» истории всегда «стоит» всемирная история. Но если в любой истории есть тотальная, всеобщая история, то мы в историческом сознание обладаем давно «открытым» рабством тотальных структур? Опять недоумение, опять вопросы...

История была, есть и будет. Но вот вопрос, какая история была, какая история есть и какая (хотя любое будущее - сфера чудесного) история будет? Ясно, что история, которая рассказывалась в античности отлична от истории наших, одержимых идеалом научности, времен. Мы можем утверждать, что история, исторический горизонт современности тематизирован по-иному. Даже более. История-как-тотальность, всеобщая история - это «дело» современной культурной традиции. Тематизация горизонта всеобщей истории произошла не так уж давно. Тогда почему подобный горизонт истории стал виден, и настоятельно виден лишь в наши дни, причем виден стал в своей неизбежной исчерпаемости, в своем разрушении? Этому есть, без сомнения веские причины.

Историю не только читают и пишут. Испокон веков молодое поколение штудировало исторические анналы. Изучали историю все, даже те, кто, возможно, в своей жизни и профессиональной сфере никогда не соприкоснуться с историей. Почему же из века в век история входит в круг дисциплин, которые преподаются еще в школе? Почему история занимает в системе воспитания прочное место, настолько прочное, что трудно встретить человека, который бы посомневался в самой необходимости преподавания истории? И это странно. Ведь польза от изучения истории сомнительна: кого и когда учила история? Может быть история скажет нам о будущем, которое нас ждет или застрахует на поучительных примерах от ошибок? Но мы знаем, что мало кто может научиться предвидеть, исходя из опыта давно минувших поколений. А относительно «страховки» от ошибок народная мудрость говорит о том, что сколько бы нам не говорили, ставили в пример, предостерегали, все рано мы их совершим: ошибки нужно совершать самому. Может быть даже «поучительные» истории лишь высвечивают то, где мы должны «споткнуться».

Вреда, правда, от изучения истории нет никакого. А для «мыслительного аппарата» изучение истории может быть даже полезно: тренинг памяти. Опять вопросы…

Так или иначе, все эти вопросы предварительно очерчивают тот круг проблем, которые будут рассматриваться в этой книге. Эта книга об истории, рассуждение об истории, история об истории. Заданные вопросы прокладывают и предсказывают основную «сюжетную линию». Набрасывание основных ориентиров, однако, происходит с двумя оговорками. Первое. Очертание, проведенное этими вопросами не должно схлопнуть поле возможных и необходимых отклонений, ибо мы не только рассматриваем историю, пытаемся на основе анализа ее истории и текущего «состояния» нащупать определенную матрицу построения и «осмысления» исторического материала. Предлагаемая в конце книги матрица-методология исторического описания обладает, на наш взгляд, открытой и достаточно комфортной для иного взгляда на историю моделью «вхождения», Предлагаемая матрица гипертекстового построения исторического материала не только отвечает современным «требованиям» (интернет, гипертекст, мультимедия) но и может соединить в едином гипертекстовом пространстве взаимоисключающие подходы к историческому осмыслению, которые, кстати придадут ей лишь большую объемность и «объективность». Поэтому мы не хотим с самого начала настать на какой-либо однозначности.

Вторая оговорка. Исследованию подлежит скорее не какая-либо «отдельная» история или история науки, живописи, литературы и т.п. а скорее само исторический взгляд, т.е. взгляд, выстраивающий и тематизирующий историю как таковую, без относительно о какой истории идет речь. Поэтому мы будем использовать материал преимущественно связанный с «эйдетикой», а также тот, который ближе нам по роду профессиональной деятельности, а именно история философии и культуры. При этом мы отдаем отчет, что предлагаемая гипертекстовая матрица построения истории относится к своему времени и с ним тесно сочленена, Мы предлагаем модель построения материала истории с определенной позиции, которая обусловлена своей пространственно-временной и культурной окружностью. Эта окружность, «круг земной» имеет определенную центрацию. Причем центрация в каждых культурных образованиях может быть различна. Именно она позволяет нам удерживать как единство мира, так и единство познающего этот мир сознания. Однако в этом исследовании, а вернее в той методологии, которая получает оправдание благодаря этому исследованию, историческая окружность центрируется не на четко фиксируемую точку, т.е. мы имеем дело с однозначно неопределенной, «плавающей» точкой. Эта точка, позволяющая удерживать единство культурного ландшафта и, соответственно, взгляда этот ландшафт конституирующего, является по сути своей трансцендентальным означаемым, т.е. мы можем рассматривать ее не только как центр схождения перспектив культуры, но и то, что может постигаться как смысл, означаемое «круга» земного. Мы назовем ее точкой «маятника Фуко». В этом исследовании «маятник Фуко» не указывает на единственно верное направление, но готов указывать на все «части света», ибо лишь тогда мы получим объемность взгляда, а не традиционный взгляд, вытраивающий все лишь с точки зрения своего пространственного, временного и культурного положения. Точка, на которую указует гипертекст не претендует на тотальность или всеобщность, некую обязательность, что постоянно пытается воспроизвести любое историческое исследование.

Поэтому, мы можем утверждать, что эта воображаемая точка, точка в первую очередь центрирующая и придающая единство сознанию, а лишь во вторую - единство миру, взята и случайно, и не случайно. Взята в этом исследовании она для всех, кроме меня, скорее всего случайно, ибо мой контекст и мое сознание, центрация моего контекста и моего сознания могут быть оценены другим как случайность. Это, конечно, не значит, что во взгляде другого моя интенция взята целиком произвольно или «как захотела моя левая нога». Произвольность для других не есть произвольность для меня, ибо то, что выглядит sub specia aeternitatis (хотя кто, кроме «умершего» Бога, таким взглядом обладает?) случайным, для меня полностью закономерно. Просто в данном исследовании я не встаю в ту позицию, которая претендует на обладание абсолютным знанием места, на которое указывает «Маятник Фуко», на единую и потому тоталитарную точку зрения и на единый открывающийся горизонт. Моя, как и впрочем любая, позиция — целиком ситуационна и со-бытийна и, соответственно, не претендует на обладание истинной. Истина - не данность, которую можно схватить и удержать на одном месте. Столько поколений мыслителей, пророков пытались ее удержать и зафиксировать, неужели кто-то это сможет сделать именно здесь и сейчас? Полагать подобное, скорее всего, достаточно наивно. Да и живем мы в век, когда «окончательная», абсолютная истина представляется просто-напросто абсурдной. Может быть это следствие изначальной ошибки в определении истины, ибо истина, став окончательной попахивает трупом. Но об этом нам еще предстоит поговорить.

Выстроенность, определенная тотальность смысла книги, диктующая определенную структуру, в особенности если это касается истории философии, должна, без сомнения присутствовать в любом осмысленном труде и исследовании, но необходимо отдавать себе отчет о тех пределах навязывания нашей, целиком ситуационной и со-бытийной, точки зрения, которые мы можем внести в историческое повествование.

Сюжет этого исследования — философия истории и культуры, а значит история идей и собственно история. Исторический горизонт — вещь в общем-то случайная для цивилизации. Можно «жить» и без истории, т.е. не «раскрашивая», не «маркируя» временное странствие человека и человечества. Забегая немного вперед, мы можем сказать, что исторический взгляд, историческое сознание присутствует лишь тогда, когда есть, прежде всего, некое цементирующее начало, некая центрирующая точка, как бы она ни называлась. В одном месте мы ее назовем маятником Фуко, как это сделал У. Эко, можно ее назвать и трансцендентальным означаемым – от этого суть данной «точки» не измениться. Соответственно, есть и raison d’être этой воображаемой точки, функционального топоса исторического взгляда или сознания, его оправдание, ибо как гласит закон достаточного основания – ничто не существует без достаточного основания его существования. Но оправдание это всегда со-бытийно и ситуационно, т.е. оно присутствует здесь, теперь и для меня. В какой мере это для меня есть для другого, решать не мне.

^ Часть I

Истина в истории

Глава I

Две истории Прокопия Кесарийского

Вот, что заявляет «во первых строках» своего труда «Война с персами» известный историк Византии Прокопий Кесарийский: «Он (т.е. сам Прокопий – Б.С.) убежден, что риторике подобает красноречие, поэзии – вымысел, истории – истина»2. Именно поэтому он ни в одной своей истории «ничего не скрыл из дурных поступков даже тех, кто был ему особенно близок, но тщательно описал все так, как происходило, независимо от того, хорошо ли им случалось поступать или нет»3.

Итак, истина и ничего кроме истины! После такой декларации остается решить лишь три «небольшие» задачи: определить, что такое истина, насколько понятие истина применимо к истории и, наконец, неукоснительно следовать этой истине. Понятно, что трудно требовать от историка Прокопия – не утруждающего себя ни философскими рассуждениями, ни методологическими вопросами – решения двух первых задач, ибо что такое истина и насколько возможно применять это понятие к историческому повествованию явно не входило в круг его проблем. Скорее всего он либо просто не задумывался над вопросом об истине в истории, повествуя «как Бог на душу положит», либо решал на достаточно «бытовом» уровне, подразуемевая, что: :

а. истина есть;

б. для того, чтобы добиться правдивого (истинного) повествования достаточно просто без лукавства и лжи прямо говорить о тех событиях, свидетелем которых он являлся.

Следовать истине в историческом описании – что вполне по силам историку – это повествовать о произошедших событиях ничего не скрывая, описывая происходящее таким каким его увидел или таким, каким о нем говорит достоверный источник. В этом-то и заключается дело и задача историка, на «звание» которого Прокопий явно претендовал.

Оставим пока первых два вопроса, а именно вопрос об истине и вопрос о применимости понятия истины к историческому повествованию без ответа. Тем более, что эти вопросы византийский историк Прокопий явно не стремился разрешить, ибо не его это дело рассуждать об истине. Посмотрим, как же сам он следовал истине, ничего не скрывая и не лукавя перед ликом Господа и потомков, в назидание которым он, как и многие историки тех времен, оставил свой труд.

Скажем сразу, что ни в «Войне с персами», ни в «Войне с вандалами» Прокопий не сильно славословит власть предержащих в Византийской империи, и в этом ему нужно отдать должное. Однако царствующий василевс Юстиниан описывается историком как мудрый и прозорливый правитель. Вот несколько фраз из указанных работ: «Устроив наилучшим образом внутренние дела и отношения с персами, василевс Юстиниан обратил все свое внимание на дела в Ливии»4, «Мудрую заботу об этом, как и следовало ожидать, принял на себя василевс»5. В подобном же духе он упоминает и жену василевса Феодору, предстающую перед нами как достойная, богобоязненная, высконравственная и даже иногда мужественная женщина.

Мы могли бы сказать, что сам тон повествования стремится оставить у читающего ощущение того, что правители Византия достаточно хорошо владеют ситуацией, мудро и дальновидно посылая войска на покорение зарвавшихся и нечестивых варваров, усмиряя бунты неразумной черни, помогая страждущим, расширяя по мере возможности границы империи римлян (так называли себя византийцы того периода). Иными словами, когда мы читаем «Войну с персами» и «Войну с вандалами» Прокопия Кесарийского, то мы полностью уверены в «многотрудном» триумфе Византии во времена царствования Юстиниана. «Варвары», теснящие со всех сторон империю, стараниями полководцев, виднейшим из которых, несомненно, был Велизарий, и под мудрым руководством императора Юстиниана, терпят поражение за поражением, а если и случаются победы, то они – лишь временные, случайные успехи. Можно суммировать описанное в этих двух книгах несколькими фразами: мудрое правление императора Юстиниана с его достойнейшей супругой Феодорой, царство расширяется, враги трепещат, добродетель торжествует, богоугодные дела все множатся и множатся.

Совсем иную картину мы видим, когда открываем «Тайную историю», написанную тем же Прокопием Кесарийским, но немного позднее, когда и он, и его покровитель Велисарий увидели и иной, неприветливый лик Фортуны. Вот достаточно характерная цитата из этого произведения: «Племянник же его Юстиниан, будучи еще молодым, стал заправлять всеми государственными делами и явился для римлян источником несчастий, таких и стольких, о подобных которым от века никто никогда и не слыхивал. Он с легкостью отваживался на беззаконное убийство людей и разграбление чуждого имущества, и ему ничего не стоило погубить многие мириады людей, хотя они не дали ему для этого ни малейшего повода. Он не считал нужным сохранять прежние установления, но ему то и дело хотелось все изменить, т.е. он был величайшим разрушителем того что хорошо устроено….Но от этого человека (Юстиниана – Б.С.) никому из римлян не удалось ускользнуть, ибо подобно любому другому ниспосланному небом несчастью, обрушившемуся на весь человеческий род, он никого не оставил в неприкосновенности. Одних он убивал безо всякого основания, других, заставив бороться с нуждой, сделал более несчастными, чем умершие, и они молили о самой жалкой смерти, лишь бы прекратить свое бедственное существование»6. Да и жена, Феодора была подстать «супостату» Юстиниану: прелюбодейка, мстительная, коварная, ничем не брезгавшая для достижения своих целей «персона».

Итак, перед нами два «типа» истории, написанные одним автором, византийским историком Прокопием Кесарийским. В одной истории «сплошной» позитив, в другой – негатив. Понятно, что совместить обе довольно трудно, ибо речь идет примерно об одних и тех же событиях. Если бы мы имели два текста, принадлежащие различным историкам, то «совмещение» – можно было осуществить довольно просто. Например, первая «позитивная» история написана историком, главной целью которого было восхваление существующего строя и василевса, а вторая – историком, который, принадлежа к другой «партии», придерживался диаметрально противоположных утверждений. Но ведь дело в том, что обе истории написаны одним и тем же человеком! Написанные одним и тем же историком две диаметрально противоположные по духу истории «вопиюще» противоречат друг другу. Конечно, можно попытаться совместить «все что угодно» со «всем что угодно», но если речь идет о событиях, наблюдавшихся одним и тем же человеком в одно и то же время, то хотелось бы увидеть единую, по крайней мере по интенции, историю, сохраняющую, без сомнения, и дрейф в позиции, соответственно, в угле зрения самого автора. Хотелось бы большей определенности, например, в характеристиках действующих лиц. Каков кесарь Византии – кара Божья или заступник Божий? А его жена – фурия или схимница? Жизнь, как говорит народная мудрость, гораздо сложнее и «цветастее», а черно-белый, без полутонов рисунок с трудом можно окрестить «копией реальности». Однако в отношении «оценок» Прокопия хотелось бы получить большую определенность, ибо как гласит старинное логическое правило невозможно об одном и том же в одном и том отношении говорить противоположное. Прокопий высказывает диаметрально противоположные мнения, которые не могут быть одновременно истинными. Значит, он в каком-то суждении говорит неправду или попросту лжет. Или мы должны, согласно требованию закона достаточного основания, найти положение, которое объединяет два диаметрально противоположные высказывания.

Но вернемся к двум историям Прокопия. Говорит ли правду Прокопий? И когда он говорит правду, в «Тайной истории» или в «Войне с персами»? Велик соблазн поддаться незатейливому искушению и сразу же вынести вердикт на основании следующих соображений. В «Войне с персами», а в особенности в «Войне с вандалами», Прокопий находится «при службе», он, из-за боязни ли, или из-за царящего в Византии лицемерия и лжи, как царедворец загнивающей империи, скорее всего «кривит душой», льстит и приукрашивает события. В «Тайной истории» же он говорит правду, поскольку ничего «внешнего» его уже не сдерживает, ибо пишет он свой «пасквиль» (так иногда оценивают его «Тайную историю» некоторые историки Византии) лишь для себя самого: как и его покровитель Велисарий (многие историки считают, что он смотрел на события «глазами Велисария») он «отлучен» от власти и возможности влиять на описываемые события. Соответственно, в это м случае он может соблюдать хоть какую-то объективность, тем более, что он сам со страниц своего труда заявляет нам о том, что «всю» правду он может сказать лишь сейчас, до этого момента он вынужден был из-за опасений ее скрывать. Итак, тайное становится явным в «Тайной истории».

Но насколько это явное соответствует реальному положению дел в Византийской империи? Если мы постараемся соблюсти «объективность», то можем вслед за многочисленными историками-византистами того периода утверждать, что время правления Юстиниана – это время, которое можно оценить как относительный расцвет империи. Даже если бы в то время не было бы создано и совершено ничего иного, как создание «Кодекса Юстиниана», то и этого хватило бы с лихвой, чтобы эта эпоха «вошла в историю». Без сомнения, «трудностей» хватало в Византии в то время, но когда их нет? Что же касается нравственности, то можно себя спросить: когда она была у власть предержащих? И можно ли на основании «падения» нравов верхушки выносить осуждающие оценки всей эпохе? До падения Византии было еще достаточно далеко – почти что тысяча лет. Да, Юстиниан – не «святой», но и не бездарь в управлении империей, тем паче, что государственная деятельность вопреки чаяниям моралистов – не полянка высокой нравственности и порядочности. Увы, так было и трижды «увы» так будет и впредь. Да, варвары теснят империю – время такое, но всеми правдами и неправдами империя отражает их ожесточенные набеги, сохраняя для себя и, кстати, для потомков, остатки античной цивилизации.

Итак, мы можем предварительно подвести черту под двумя историями Прокопия Кесарийского. Получается странная картина. Прокопий, когда он говорит правду в «Тайной истории» не говорит ее (ибо мнение Прокопия о загнивание империи не «совсем» согласуется с данными из других источников), и, напротив, когда он «кривит душой» в «Войне с вандалами» и «Войне с персами» он говорит правду.

Иными словами получается парадокс Прокопия: Прокоий лжет, говоря правду, а когда говорит правду, то лжет. Поистине парадокс, достойный античных софистов. В чем же тут дело? Может быть дело заключается здесь в самой истине, в понятии истины применительно к историческому повествованию, в самих критериях истинности в сфере исторического повествования? Как говаривал Шекспир в «Гамлете» – что то неладное в Датском королевстве. Таким образом у нас получается, что с истинной в истории не так все гладко: что-то неладное с правдивостью исторического повествования, если в отношении одного и же события можно найти у одного и того же историка разные мнения. Понятно, что наш анализ должен пойти в направлении фундирующих историческое постижение вопросов истины, истины в истории, а не остановится на лежащих на «поверхности» рассуждениях, примиряющих любое противоречие той или иной модификацией эволюционизма – от мутации в позиции историка до изменчивости самого исторического события.

Да, все течет, все изменяется, но … так хочется незыблеммой и однозначной «точки опоры».

Может ли нам таковую дать сама Истина? Если, конечно, она не стоит, как Христос, перед нами?

Глава II

Истина и история: входы

Так что же происходило на самом деле в Византии времен Юстиниана? Диапазон ответов, как мы увидели, на этот вопрос велик: от упадка и деградации до расцвета и процветания. Что же верно? Какой вариант ответа соответствует действительности? Ведь в соответствии с выбранным вариантом ответа и правильностью его постановки (если такое, конечно, возможно) мы сможем оценить написанное Прокопием Кесарийским, т.е. разрешить «парадокс» Прокопия: «кривит ли душой» Прокопий, когда говорит правду, и говорит ли истину, когда лжет. Но, так или иначе, мы вплотную подступаем к вопросам об истине и истине в истории, т.е. к тем вопросам, которые, как мы указали, вряд ли «сильно» заботили историка Прокопия Кесарийского, ибо для него не это главное. Для нас же в этой работе вопрос об истине в истории непраздный, ибо лишь ответив на вопрошание об истине, о применимости ее к историческому повествованию, мы сможем обозначить и определить специфику этого «рода» рассказа, «дискурса».

И здесь мы сразу укажем направление, в котором нам предстоит двигаться. История – это всегда интерпретация, это всегда взгляд, определенным образом выстраивающий так называемые факты, следы. Укажем, и пока оставим этот маршрут, ибо об этом у нас еще не раз пойдет речь…

Прежде чем двинуться дальше, еще раз – как некий рефрен и приглашение к дальнейшему движению – зададим вопрос: что же на самом деле происходило в Византии времен Юстиниана? К сожалению этот вопрос порождает скорее не ответ, но еще целое «осиное гнездо» вопросов, ибо:

1. В этом вопросе, как и в любом другом вопросе об истории и историческом событии, может содержится двусмысленность, «многосмысленность», которая позволяет отвечать одному и тому же человеку не только по разному, но и, возможно, обманывая говорить правду, а говоря правду лгать? Ведь именно это, по видимому, делает Прокопий…

2. Возможно, мы оказываемся перед тем «фактом», что действительность всегда сложнее, чем ее рефлексия, ее описание, поэтому мы всегда имеем дело с неполнотой данных, что делает любое историческое описание изначально ущербным и т.п.

3. Наконец сам вопрос о действительно происходящем может оказаться неправомерным, «некорректно» поставленным, и, соответственно, вызывать «некорректный» ответ, как свое отражение, как свое эхо.

4. Возможен и следующий вариант: реальное историческое событие – война ли с персами, французская ли революция – нечто подобное кантовской вещи самой по себе (ноумен), которая, возможно, и существует, и о которой (опять же возможно) может судить иной нежели человеческий рассудок, но которая не может никогда быть познана с помощью тех познавательных средств, которые доступны человеку.

(5. Если уж зашла речь о Канте, то мы укажем и на следующий ход: «антиномичность» ответа-описания исторического события – это нечто подобное антиномиям, в которые с неизбежностью впадает разум, т.е. возможна и в отношении исторической рефлексии та ситуация, когда человеческая познавательная способность, явно выходя за пределы возможного опыта, т.е. теряя единственно устойчивую почву под своими ногами, выносит противоположные и противоречащие друг другу суждения. Понятно, что в отношении исторического события такой ход рассуждения в принципе правомерен, ибо любое прошлое, даже если оно закреплено и зафиксировано в своих следах, все же прошлое, т.е. то, что уже не существует.)

Подобных вопросов, ясно, гораздо больше… Поэтому пока оставим их и еще раз поставим вопрос о происходящем во времена Прокопия Кесарийского, но немного по другому: Возможно же ли истинная и адекватная рефлексия об исторических событиях? Причем такая рефлексия, которая обладала бы нормативным, общеобязательным характером для всех «времен и народов». Иначе говоря речь идет о применимости понятия истина к историческому описанию, историческому повествованию, т.е. вопрос об истине в истории и истинности истории. Возможна ли она вообще в историческом дискурсе? Чтобы ответить на этот вопрос нам необходимо поставить вопрос о самой истине, ибо, понятно, что что толку рассуждать об истине, когда может оказаться, что понятие истины вообще не применимо к историческому описанию.

Но прежде мы обратимся еще раз к «казусу» Прокопия Кесарийского, поскольку в нем есть еще один момент, который мы должны, прежде чем перейдем к истине, прояснить. «Тайная история», в большей степени чем «Войны с персами», содержит не только историческое повествование, но и оценку происходящего. Прокопий не просто «калькирует» события, он выносит о персонажах оценочные суждения, а данном случае эти оценки негативные, осуждающие (в отношении Феодоры, василевса Юстиниана и пр.). Иначе говоря, Прокопий, да и любой историк не просто описывает события «давно прошедших дней», но описывает их, вынося суждения. Посредством суждения он осуществляет описание, определение в идеальном вербальном мире, мире мысли реального события. В любом случае эти суждения, понятно, ориентируются на выносящего эту оценку, т.е. обладают вполне определенной центрацией на пишущего историю. Оценка служит в этом отношении мерой, которой пользуется историк. Через эту меру он и отмеряет историческую значимость, что, кстати, и позволяет одному событию попасть в ракурс взгляда историка, а другому – оказаться в точке слепого пятна, т.е. оказаться «вне игры» исторического повествования. Подобная ценностная перспектива с необходимости отражает все те моменты, которые характеризуют констекстуальность описывающего события историка: от его биографического универсума до экзистенциального горизонта его личности. История пишется не отстраненно, но со-бытийно, т.е. в том «модусе» со-участия, который можно охарактеризовать через взаимоопределяемость, взаимоконституированность и многосферность. Историк, «взгляд» которого и «пишет» историю – не одномерен, не замкнутая монада, но реальное живое существо, живущее, страдающее, гневающееся, обманывающее себя самого…

Вместе с тем ценностная центрация на определенного субъекта «задействует» не только личностные горизонты историка. Грубо говоря, историк живет в определенном времени, в определенном культурном контексте, т.е. его взгляд, выстраивающий определенным образом историческое повествование, выносящий, в конечном счете, оценочные суждение о произошедшем (хотя бы просто тем тактом, что включает в историческое повествование одно, а не другое историческое событие, т.е. производит изначальную селекцию, отражающую в конечном счете специфику его ракурса, его взгляда на описываемые события) сформован определенной культурной традицией. Эта культурная традиция прежде всего через дрессуру воспитания сформировала ценностную шкалу, согласно которой историк не только выстраивает исторические события – селектирует, рассматривает одно как причину другого и пр. – но и выносит оценочные суждения, соизмеряет историческое повествование с существующими культурными кодами, с существующей традицией. В конечном счете именно через причастность определенной культурной традиции историк получает возможность написать либо микроисторию (история как случай) или макроисторию (всеобщая, универсальная история). В этом отношении выбор типа исторического взгляда и, соответственно, типа истории не осуществляется самим историком – за него этот выбор сделала его культурная парадигма.

Таким образом ценностная перспектива, выстраивающаяся за любым историческим описанием, сразу же «вводит в действие» два вида контекстуальности, две сферы со-бытийности, а именно контекстуальность выстраивающего историю субъекта, и контекстуальность общего культурного «фона», культурного универсума того времени, к которому принадлежит историк.
* * *
Но может быть возможно вообще избежать оценочных суждений в историческом повествовании, добиться «объективности»? Может быть возможно написание приемлемой и значимой для каждого, т.е. обладающей всеобщей значимостью, истории? Дело в том, что точек, пространственно, культурно, временно, контекстуально разделенных бесконечное количество. Тогда логично предположить, что сколько историков, столько и историй, по крайней мере сколько культурно-исторических контекстов, столько и типов исторического описания, столько и моделей исторического выстраивания «ноуменального» материала событий. Но тогда в этом случае мы будем иметь дело скорее с литературным произведением, чем с историческим описанием. Итак, истина истории одна или истин истории много? Илиистина – если можно так выразиться – одна в своей множественности? Над этим нам сейчас и стоит поразмыслить, т.е. прежде всего о самой истине, ведь от того, что мы разумеем под истиной зависит в конечном счете наша точка исторического описания, гарантирующая, что то, что говорил, говорит и будет говорить историк – истина, а не фикция, плод воображения или художественное творение.

Вопрос же об истине в истории может быть рассмотрен лишь тогда, когда мы не только вычленим из него и «изолируем» «вопрос об истине вообще», но когда мы рассмотрим специфику самого исторического события, вернее специфику «надстраивающегося» на реальным событие исторического описания. Поэтому обратимся сначала к прояснению самого исторического события и его описания.

Глава III
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Б. Г. Соколов Гипертекст истории iconПояснительная записка к рабочей программе по истории. 8 класс (Истории...
Федерального компонента государственного образовательного стандарта, утвержденного Приказом Минобразования РФ от 05. 03. 2004 года...

Б. Г. Соколов Гипертекст истории iconРабочая программа по истории России и Всеобщей истории для 9 класса...
«Истории России» и «Всеобщей истории». Предполагается их синхронно-параллельное изучение с возможностью интеграции некоторых тем...

Б. Г. Соколов Гипертекст истории iconПрограмма по истории для поступающих в 10 гуманитарный класс
Урала, курсу всеобщей и новой истории, а также истории мировой и отечественной культуры

Б. Г. Соколов Гипертекст истории iconСписок литературы на лето 3 класс
Рассказы о природе: М. Пришвин, И. Соколов-Микитов, Б. Житков, В. Бианки, В. Дуров, В. Астафьев

Б. Г. Соколов Гипертекст истории iconРассказы о природе М. Пришвин, И. Соколов-Микитов, Б. Житков, В. Бианки
Русские литературные сказки (П. Ершов, А. Пушкин, В. Одоевский, П. Бажов, В. Берестов, В. Хмельницкий, Б. Сергунков)

Б. Г. Соколов Гипертекст истории iconИнициативы США в сфере обеспечения информационной безопасности1
Соколов М. С., сотрудник Центра исследований проблем российского права «Эквитас», кандидат юридических наук

Б. Г. Соколов Гипертекст истории iconРассказы о природе М. Пришвин, И. Соколов-Микитов, Б. Житков, В. Бианки
Русские литературные сказки (П. Ершов, А. Пушкин, В. Одоевский, П. Бажов, В. Берестов, В. Хмельницкий, Б. Сергунков)

Б. Г. Соколов Гипертекст истории iconТекстовой отчет за 2013 год г. Ухта, 2013г
Клуб исторического фехтования, ролевых игр и приключенческого туризма «Цитадель» 26 человек, руководитель Соколов Д

Б. Г. Соколов Гипертекст истории iconПояснительная записка в соответствии с Федеральным государственным...
В данном случае целесообразно объединённое изучение сюжетов отечественной и всеобщей истории ( темы по истории международных отношений...

Б. Г. Соколов Гипертекст истории iconУрок «События российской истории»
Цель: познакомить обучающихся с важными вехами российской истории (Бородинское сражение) и истории родного края (75 –летие определения...



Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2018
контакты
top-bal.ru

Поиск